Черный Баламут

(роман-трилогия: "Гроза в Безначалье", "Сеть для Миродержцев", "Иди куда хочешь")


Мир стоит на пороге Кали-юги, Эры Мрака. Люди гибнут в Великой Битве. Опираясь на индийский эпос "Махабхарату, авторы разворачивают перед читателем жизнь аскета Рамы-с-Топором и трех его учеников: Гангеи Грозного, брахмана Дроны и Карны-Секача...

Читать в библиотеке LitRes

 

Над головой — небо гнусной, навязчивой голубизны. Хуже, чем глаза младенца! Бесстыже-нагое солнце вместо того, чтобы выжигать глаза (иногда это бывает приятно!), заставляло их слезиться. Экая пошлость! Пришлось опустить вторые, стеклистые веки. Помогло. Заодно пожухла дурацкая зелень травы. Кудрявая радость Адепта! Кстати, насчет "пожухла"... Это веки гасят аляповатую безвкусицу — или начинает действовать мой смертоносный взгляд?
Хотелось бы, но вряд ли.
Рановато.

«Старое доброе Зло» («Архивы Надзора Семерых»)

Oldie World - авторский интернет-магазин Г. Л. Олди

Рецензия: Газизов Ринат - «Свет мой, зеркальце»

Автор отзыва – большой поклонник книг Генри Лайона Олди.

Роман читался как уже очень знакомый текст. Сейчас, через некоторое время после, он кажется наиболее плоским и лёгким из написанного. Я буквально знал его заранее, если по поверхности; некоторые идеи вплоть до абсолютного цитирования, я читал уже в авторских постах в vk; множество фраз и так предвидится (если не раз и не два прочёл десяток книг Олди, это, наверно, и есть эффект узнавания?): если в главе идёт дождь, то обязательно будут «хляби небесные»; если туман, то «клубится маревом»; обязательна «усмешка судьбы» и многое другое. Самоповторы? Говорят — почерк. Об этой двойственности далее.

Библейская цитата оттеняет низкое-бытовое, одна такая цитата потащит другую. Как и полагается при «гнилой интеллигентской рефлексии» (герой-автор сам же иронично распишется, что никуда от цитирования не деться), действие, описание, эмоция рисуются привычными триадами слов через ту же известную призму культурного багажа героя-автора (о ней ниже). Свора бесов и театральная подача – это, конечно, Михаил «голым профилем на ежа» Булгаков, а всё повествование в целом — известная традиция нашей социальной фантастики.

Ткань текста плетут ассоциация и иные сближения понятий.

Главного героя тащит по привычной колее «Шутихи» (двойник Ямщика – грань шута), «Ордена Святого…» (изнанка тиражности – своего рода зазеркалье), «Золотаря» (виртуальная реальность – своего рода зазеркалье); собственно, любая вторичная реальность, разработанная во многих книгах Олди, всегда обладает структурным подобием, а потому узнаётся и познаётся с каждым разом быстрее и проще.

Герой-автор вооружён тем же культурным багажом, подаёт своё бытие сквозь призму классической и рок-музыки, пьес Шекспира, поп-культуры, дзен, мемов и т.д. Герой-автор строит самый привычный и узнаваемый нарратив. Ямщик-Снегирь, герои «Шутихи» и иже с ними. Каким-то образом с первых строк узнаваемый и предсказуемый, очень живой, упрямый, развивающийся герой Олди – это одновременно самоповтор, клише и штамп, и я не могу уловить границу, где это самоповтор, клише, штамп, а где это – почерк, стиль.

Мне кажется, что вскоре, наравне с привычными мастерами меча и магии, грубыми орками, утончёнными эльфами, бескомпромиссными инквизиторами, хитрыми ворами, будет стоять и штамп Олди.

Это такой герой — посложнее приведённых, конечно! — но с чёткой, утверждённой десятками книг и укоренившейся в массовом сознании характеристикой: он будет шикарно, богемно, навзрыд и кубарем рефлексировать, но и не постесняется заорать в кабаке «жопа», образы из его головы будут оживать в реальности и переноситься обратно, путая реальное и нереальное, людей и персонажей, обязательно будет «рваться связь времён», в боевых сценах он будет философствовать, а при философствовании — драться, недоумевать по извечной схеме «...? ...? ...?!», а понесёт этого героя отточенный рисунок олдёвского текста: абзац и отчёркивающее предложение после (то ли подводящее итог, то ли отметающее смысл предыдущего)...

...Есть и самоирония. Да, мы инкрустируем роман тонкими аллюзиями, но и герой у нас с соответствующим бэкграундом, он сам же над собой умником-эстетом схохмит, но мы и ещё раз это перевернём. Такой способ рушить «четвёртую стену» в книге.

Наверно, нельзя ругать знакомых за то, что мы знакомы.

Олди знают, что мы знаем, что Олди знают, и так до дурной зеркальной бесконечности.

Есть момент: когда хорошо знаешь творчество автора, проникаешь в его мышление, за героями уже видишь не героев, а всё-таки автора, он — везде (вроде так и должно быть, верно?), вместе с тем рассказанная история — это всегда одна и та же олдёвская история. То есть, подхватывая звучные расшаркивания в сторону Роулинг, Игры Престолов и прочих больших имён собственных, цепляющих читателя, скажу, что чтение «Свет мой, Зеркальце» – это отчасти (узрите ещё раз, вы, кто сразу обвинят в глупой и пошлой аналогии: ОТЧАСТИ), — просмотр очередного фильма с Николасом Кейджем. Прекрасный чудовищный актёр, которой сделал так много, что теперь за любыми декорациями и реквизитом – это тот же Николас Кейдж, всегда один и одинаков. Знаем как облупленного.

Но есть и мастера полного перевоплощения.

Отличие от вышеприведённых книг: данный роман наиболее оснащён приметами времени, а на первый план как будто выходит техника бытописательства, а из неё – психологизм. (В чём очень преуспел Стивен Кинг, к примеру, и вышел за границы жанра; важно не то, что он пугал Америку чем ни попадя, а то, что выписал точный портрет страны и современников; «сейчас» узнают по этим книгам и через века).

Здесь есть момент, из-за которого читать некоторые части «Свет мой, Зеркальце» было не очень интересно. Бытописательство – множество привычных деталей. Зазеркалье и бытие в нём (метафора которого не свелась к 100% механике, и здорово) требуют прописанности, но каждую вещь (а также реакцию на вещь-эмоцию-идею, а также мысли и чувства по реакции на вещь-эмоцию-идею), зануда Ямщик будет культурно и с «гнилой рефлексией» обсасывать.

Здесь привычного быта больше, чем обычно, – и пропустить через себя этому герою надо больше, чем прочим, а зная Олди, которые практически всё обязательно подадут образно, с поставленной сценической речью и позой, у которых даже роутер будет «двурогий» и т.д., это не столько даёт картинку, сколько утомляет. От этого устаёшь. И это скучно.

Возможно, я избалован прошлыми книгами; возможно, это очередной ход конём, чтобы я утомился и прочувствовал скучную жизнь этого героя, который не любит, несчастлив, не одержим жизнью, и с ужасным занудством переваривает мир. Возможно, в этом «зеркале» я так вижу себя (есть же польза от изощрённо закрученных смыслов — крути куда угодно!).

Олди большой и богатый автор: в тексте всегда можно найти оправдание и осуждение тому или иному компоненту текста. Достоинство и недостаток иногда заключаются в перевёртыш.

Таково двойственное ощущение от прочтения «Свет мой, Зеркальце».

Собственно, весь этот сумбурный и неловкий отзыв — просто попытка нащупать грань (приплетая смысл за смысл по-олдёвски — полоску амальгамы): где привычное, где непривычное, где старое, где новое, и не является ли даже эта двойственность продуманным инструментом в руках писателя.

Итог: это всё тот же старый добрый лев и не то что бы на новой территории: пара забегов на хоррор, выписывание неприятного (по болезненным точкам читателя) героя крупным планом и в действии, и сильный моральный посыл, — но не более.

Интересно, куда хищник двинет дальше.

Газизов Ринат


Внимание! Приобрести ВСЕ изданные на сегодняшний момент произведения Г. Л. Олди в электронном виде,

а также ряд аудио- и видеодисков Олди можно здесь:

 

Oldie World - авторский интернет-магазин Г. Л. Олди