Нам здесь жить

(в соавторстве с А. Валентиновым)


Белые буквы бегут по голубизне экрана, врываются в квартиру архары-спецназовцы, ловят убийц Первач-псы, они же "психоз святого Георгия", и звучит в эфире вопль: "Всем, кто нас слышит! Мы - Город, мы гибнем!.."

Читать в библиотеке LitRes

 

Спросите любого исцарапанного мальчишку, с визгом несущегося по улицам Калорры, кем он хочет стать через пяток лет? Мальчишка засмеется, швырнет в вас пригоршню дорожной пыли и побежит дальше. Но прежде чем свернуть за угол, он остановится и обязательно крикнет срывающимся голосом:
— Скользящим в сумерках!..
А потом он все равно убежит от вас, если вы слишком пристально уставитесь на браслеты его левой руки, или взъерошенным волчонком метнется в ближайший двор, или просто махнет через забор, за которым сушится чье-то белье...

«Сумерки мира» (цикл «Бездна Голодных глаз»)

Oldie World - авторский интернет-магазин Г. Л. Олди

Рецензия: Газизов Ринат - «Свет мой, зеркальце»

Автор отзыва – большой поклонник книг Генри Лайона Олди.

Роман читался как уже очень знакомый текст. Сейчас, через некоторое время после, он кажется наиболее плоским и лёгким из написанного. Я буквально знал его заранее, если по поверхности; некоторые идеи вплоть до абсолютного цитирования, я читал уже в авторских постах в vk; множество фраз и так предвидится (если не раз и не два прочёл десяток книг Олди, это, наверно, и есть эффект узнавания?): если в главе идёт дождь, то обязательно будут «хляби небесные»; если туман, то «клубится маревом»; обязательна «усмешка судьбы» и многое другое. Самоповторы? Говорят — почерк. Об этой двойственности далее.

Библейская цитата оттеняет низкое-бытовое, одна такая цитата потащит другую. Как и полагается при «гнилой интеллигентской рефлексии» (герой-автор сам же иронично распишется, что никуда от цитирования не деться), действие, описание, эмоция рисуются привычными триадами слов через ту же известную призму культурного багажа героя-автора (о ней ниже). Свора бесов и театральная подача – это, конечно, Михаил «голым профилем на ежа» Булгаков, а всё повествование в целом — известная традиция нашей социальной фантастики.

Ткань текста плетут ассоциация и иные сближения понятий.

Главного героя тащит по привычной колее «Шутихи» (двойник Ямщика – грань шута), «Ордена Святого…» (изнанка тиражности – своего рода зазеркалье), «Золотаря» (виртуальная реальность – своего рода зазеркалье); собственно, любая вторичная реальность, разработанная во многих книгах Олди, всегда обладает структурным подобием, а потому узнаётся и познаётся с каждым разом быстрее и проще.

Герой-автор вооружён тем же культурным багажом, подаёт своё бытие сквозь призму классической и рок-музыки, пьес Шекспира, поп-культуры, дзен, мемов и т.д. Герой-автор строит самый привычный и узнаваемый нарратив. Ямщик-Снегирь, герои «Шутихи» и иже с ними. Каким-то образом с первых строк узнаваемый и предсказуемый, очень живой, упрямый, развивающийся герой Олди – это одновременно самоповтор, клише и штамп, и я не могу уловить границу, где это самоповтор, клише, штамп, а где это – почерк, стиль.

Мне кажется, что вскоре, наравне с привычными мастерами меча и магии, грубыми орками, утончёнными эльфами, бескомпромиссными инквизиторами, хитрыми ворами, будет стоять и штамп Олди.

Это такой герой — посложнее приведённых, конечно! — но с чёткой, утверждённой десятками книг и укоренившейся в массовом сознании характеристикой: он будет шикарно, богемно, навзрыд и кубарем рефлексировать, но и не постесняется заорать в кабаке «жопа», образы из его головы будут оживать в реальности и переноситься обратно, путая реальное и нереальное, людей и персонажей, обязательно будет «рваться связь времён», в боевых сценах он будет философствовать, а при философствовании — драться, недоумевать по извечной схеме «...? ...? ...?!», а понесёт этого героя отточенный рисунок олдёвского текста: абзац и отчёркивающее предложение после (то ли подводящее итог, то ли отметающее смысл предыдущего)...

...Есть и самоирония. Да, мы инкрустируем роман тонкими аллюзиями, но и герой у нас с соответствующим бэкграундом, он сам же над собой умником-эстетом схохмит, но мы и ещё раз это перевернём. Такой способ рушить «четвёртую стену» в книге.

Наверно, нельзя ругать знакомых за то, что мы знакомы.

Олди знают, что мы знаем, что Олди знают, и так до дурной зеркальной бесконечности.

Есть момент: когда хорошо знаешь творчество автора, проникаешь в его мышление, за героями уже видишь не героев, а всё-таки автора, он — везде (вроде так и должно быть, верно?), вместе с тем рассказанная история — это всегда одна и та же олдёвская история. То есть, подхватывая звучные расшаркивания в сторону Роулинг, Игры Престолов и прочих больших имён собственных, цепляющих читателя, скажу, что чтение «Свет мой, Зеркальце» – это отчасти (узрите ещё раз, вы, кто сразу обвинят в глупой и пошлой аналогии: ОТЧАСТИ), — просмотр очередного фильма с Николасом Кейджем. Прекрасный чудовищный актёр, которой сделал так много, что теперь за любыми декорациями и реквизитом – это тот же Николас Кейдж, всегда один и одинаков. Знаем как облупленного.

Но есть и мастера полного перевоплощения.

Отличие от вышеприведённых книг: данный роман наиболее оснащён приметами времени, а на первый план как будто выходит техника бытописательства, а из неё – психологизм. (В чём очень преуспел Стивен Кинг, к примеру, и вышел за границы жанра; важно не то, что он пугал Америку чем ни попадя, а то, что выписал точный портрет страны и современников; «сейчас» узнают по этим книгам и через века).

Здесь есть момент, из-за которого читать некоторые части «Свет мой, Зеркальце» было не очень интересно. Бытописательство – множество привычных деталей. Зазеркалье и бытие в нём (метафора которого не свелась к 100% механике, и здорово) требуют прописанности, но каждую вещь (а также реакцию на вещь-эмоцию-идею, а также мысли и чувства по реакции на вещь-эмоцию-идею), зануда Ямщик будет культурно и с «гнилой рефлексией» обсасывать.

Здесь привычного быта больше, чем обычно, – и пропустить через себя этому герою надо больше, чем прочим, а зная Олди, которые практически всё обязательно подадут образно, с поставленной сценической речью и позой, у которых даже роутер будет «двурогий» и т.д., это не столько даёт картинку, сколько утомляет. От этого устаёшь. И это скучно.

Возможно, я избалован прошлыми книгами; возможно, это очередной ход конём, чтобы я утомился и прочувствовал скучную жизнь этого героя, который не любит, несчастлив, не одержим жизнью, и с ужасным занудством переваривает мир. Возможно, в этом «зеркале» я так вижу себя (есть же польза от изощрённо закрученных смыслов — крути куда угодно!).

Олди большой и богатый автор: в тексте всегда можно найти оправдание и осуждение тому или иному компоненту текста. Достоинство и недостаток иногда заключаются в перевёртыш.

Таково двойственное ощущение от прочтения «Свет мой, Зеркальце».

Собственно, весь этот сумбурный и неловкий отзыв — просто попытка нащупать грань (приплетая смысл за смысл по-олдёвски — полоску амальгамы): где привычное, где непривычное, где старое, где новое, и не является ли даже эта двойственность продуманным инструментом в руках писателя.

Итог: это всё тот же старый добрый лев и не то что бы на новой территории: пара забегов на хоррор, выписывание неприятного (по болезненным точкам читателя) героя крупным планом и в действии, и сильный моральный посыл, — но не более.

Интересно, куда хищник двинет дальше.

Газизов Ринат


Внимание! Приобрести ВСЕ изданные на сегодняшний момент произведения Г. Л. Олди в электронном виде,

а также ряд аудио- и видеодисков Олди можно здесь:

 

Oldie World - авторский интернет-магазин Г. Л. Олди